Главная / Статьи

Литературный журнал и философский процесс в России

06.07.2011

ЛИТЕРАТУРНЫЙ  ЖУРНАЛ И  ФИЛОСОФСКИЙ ПРОЦЕСС В РОССИИ


Большая роль литературного журнала в становлении и развитии отечественной философии признаётся всеми. Тем не менее, стоит выделить два аспекта этой темы. Изучение журнала как одной из форм институализации философского сознания не только позволяет глубже уяснить её социальную природу и функции философии, но, помимо того, и своеобразно войти в собственно философскую эпистемиологическую проблематику. Как показал русский опыт шестидесятничества XIX века неуважительное отношение к философии освобождает место для существования её  примитивных форм. В таком случае талантливая молодёжь ищет приложение своих сил не в этой области, а в какой-то другой и философия теряет своих возможных талантливых исследователей.
Известны различные классификации философии. Одна из них выделяет философию профессиональную, именуемую по-разному «кафедральной, – «университетской» или «академической». Оттенки таких определений тоже имеют свои основания, но в нашем случае ими можно пренебречь. Отметим  только, что такой развод существует в форме исследовательской деятельности и учебной дисциплины.
Профессиональные философы объявляются там и тогда, где и когда некоторые мировоззренческие проблемы (сначала – аксиологические, потом – гносеологические и иные) обретают остроту и значимость, понуждающую людей к их специальной разработке. Философские сообщества, сначала сложившиеся по интересам, теперь формализуются, встраиваются в институциальные структуры духовного и духовно-практического производства, и не только субсидируются обществом, но и охраняются его законом. Возникает каста специалистов. В ней скоро забывают о материнском лоне философии  – жизни и мировоззрении.
Всем знаком пересказанный Ф. А. Степуном его спор с В. Виндельбандом, когда почитаемый учитель спрятался от сердечных вопрошаний студента за «проволочной сетью колючих методологий». Оттуда он спокойно объяснял, что область, запредельная опыту есть не более, чем Privat-metaphysik, не могущая быть предметом университетских занятий. (1)
Но в реальной жизни профессиональная философия не отменяет мировоззренческих проблем и не отменяет желания людей разобраться в них и, следовательно, философствовать. Почти для каждого думающего человека, бесконечно далёкого от профессиональной философии, настаёт, наконец, момент, когда перед ним во весь рост встают три великих вопроса – о сущности бытия и своём месте в нём, о том, как возможно познать обе эти реальности и, наконец, каков смысл бытия вообще и моего существования в частности. От философии, как от смерти – не уйти. В поисках «сочувственника» вопрошатели философских вопросов собираются в кружки, встречаются на дружеских тусовках, стягиваются в редакциях – при каких-то обстоятельствах существование этих кружков оказывается долгим… У русских сложилась традиция кружковой философии с её интересом к России, к личности, к народу…
Так вот главнейшая и значительнейшая особенность философского процесса в России  состоит в очень сложном положении профессиональной философии в пространстве нашего социума и культуры. Во-первых, профессиональная философия появилась у нас очень поздно, будучи при этом импортированной из Европы; она была совершенно индифферентной не только в отношении русского любомудрия, но и актуальных проблем нашей жизни послепетровского времени. Административно «введённая» в Россию (как вводили картофель) профессиональная философия далеко не сразу стала органическим элементом русской культуры и далеко не сразу получила полагающееся ей признание со стороны общества. В XVIII и ещё более в XIX веке она лишь время от времени интересовала русскую общественность. То происходило не за счёт какого-то высокого качества её разработок, а в связи со специфическим обстоятельствами русской жизни, не имеющим принципиального отношения к собственно философскому процессу. Речь идёт о сожжении диссертации Д. С. Аничкова о естественных религиях, погромах философских кафедр в 20-х годах XIX века, запрещении преподавания ряда философских дисциплин в русских университетах и т.п. Даже знаменитое выступление П. Д. Юркевича против антропологической философии Н. Г. Чернышевского стало известным потому, что М. Н. Катков использовал его в своих корыстных политических целях.
Только в ходе университетских реформ 60-х годов XIX века русское государство принимает философию как обязательный элемент высшего преподавания. А вот о положительном повороте русского общества к профессиональной философии можно говорить лишь начиная с последней трети XIX века. Быть может, он датируется с 1873 года, когда состоялось три знаменитых выступления в пользу метафизики. Определённее его можно относить к восьмидесятым годам – ко времени первых попыток издания специализированной философской периодики. Тогда появился специальный философский   раздел в журнале харьковской духовной семинарии «Вера и разум» (1884г.); стали выходить издания А. А. Козлова (1885г.), журнал «Вопросы философии и психологии» (1889г.) и, наконец, было создано первое философское общество. (1884г.).
Но был ли этот поворот основательным – это большой вопрос. Например, журналист П. Рысс в 1904 году отметил свойственное русской публике отношение к философии как к чему-то такому, «что может быть ясно и понятно без дальнейших умозрений и без надлежащей формально-логической подготовки…». Он заключал: «Общество отвыкает от мысли, что философия требует специальных способностей и дарований…» (2) Через семь лет, в 1911 году П. И. Новгородцев оценил празднование тридцатилетнего юбилея научно-педагогической деятельности Л. М. Лопатина в качестве своеобразного доказательства понимания русским обществом значения профессиональной философии.(3)  Увы, вскоре, всего через пять лет В. В. Розанов пишет статью «Германская наука и русские учёные кафедры», в которой снова – зло и пренебрежительно пинает русскую профессиональную философию. (4)
Насколько долго и трудно профессиональная философия прорастала в культурном пространстве России, настолько же органичным для него была кружковая философия. Прежде всего, с явным пониманием ответственности следует подчеркнуть, что именно в кружках, во взаимодействиях и противодействиях любомудров, Чаадаева, славянофилов и западников родилась так называемая русская национальная философия с её резко очерчённым историософским интересом.
На это же время выпадает первый расцвет русских журналов в XIX веке, ставших глашатаями пробудившегося национального самосознания. Это выразилось в статьях в журналах Н. А. Полевого («Московский телеграф», 1825-1834 гг.), Н. И. Надеждина («Телескоп», 1831-1836 гг.),  А. А. Краевского «Отечественные записки», 1838). Тогда же журналы взяли на себя роль «колоновожатого» просвещения.
В письме к В. П. Боткину от 31 октября 1840 года – В. Г. Белинский (он уже год работает в «Отечественных записках») пишет, что «для нашего общества журнал – всё и что нигде в мире не имеет он такого важного и великого значения, как у нас» Далее, сравнивая воспитательную силу университета и журнала, он заключает: «Теперь у нас великую пользу может приносить для настоящего и ещё больше для будущего кафедра, но журнал большую, ибо <для> нашего общества прежде науки нужна человечность, гуманическое образование». (5)
Тогда же, в тридцатые-сороковые годы, сложилась привычная русскому читателю форма журнала – журнала «толстяка», то есть большого по объёму номера, заключавшего в себе публикации самых разных жанров (беллетристика, поэзия, публицистика, информация и т.д.) и самого разнообразного содержания. То был универсальный журнал с ясно заявленной просветительской задачей. Она понималась довольно широко – и в обыденном представлении о просвещении как информации о новом или неизвестном и в более глубоком, философском смысле этого термина. Естественно, что в рамках просветительского универсализма всегда находилось место для статьи идейного, мировоззренческого и часто вполне философского содержания.
Однако простой констатации такого факта явно недостаточно. Нужно подчеркнуть огромнейшее его значение для русского философского процесса. Дело в том, что перелистывая сегодня «Истории» В. В. Зеньковского или А. А. Галактионова мы видим, что главные произведения, в своей какой-то связности образовавшие сердцевину русской мысли, её ядро почти все появились в знакомой нам журнальной периодике и, разумеется, были написаны далеко не специалистами-профессионалами. Статья в журнале по-настоящему становилась «точкой роста» философского сознания.
В самом деле. «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева начавшее историософскую линию русской мысли XIX-XX веков, напечатано в надеждинском «Телескопе». «Элегия в прозе» – «Литературные мечтания» В. Г. Белинского, которые вывели русское шеллигианство на суд широкой публики, была напечатана в приложении к «Телескопу», в «Молве». В журналах начинается разделение     славянофилов и западников: на шевырёвскую вылазку в «Москвитянине» (№ 1 за 1842 г.) Белинский отвечает «Педантом» в «Отечественных записках» (№ 3 за 1842 г.). Фундаментальные для славянофильства статьи И. В. Киреевского «О характере просвещения Европы…» и «О необходимости и возможности новых начал…» соответственно в «Московском сборнике» (1852) и «Русской беседе» (1856). Два цикла философских писем А. И. Герцена опубликовали «Отечественные записки» в 1843 и 1845 годах. Н. А. Добролюбов и Н. Г. Чернышевский – это «Современник»; Д. И. Писарев – «Русское слово». Переломный для истории русской философии «Кризис западной философии» был напечатан в церковном журнале, а вся полемика по этой работе – в светской периодике – газетной и журнальной. Несколько забегая вперёд, напомню что соловьёвские же «Три разговора» напечатаны в гайдебуровских «Книжках “Недели”». К. Н. Леонтьева смело можно называть публицистом. Н. Я. Данилевский свою «Россию и Европу» печатает в «Заре». Концепция панпсихизма А. А. Козлова дана им в интереснейших диалогах и полилогах «Бесед с петербургским Сократом», напечатанных в его же оригинальнейшем издании «Свое слово». Этот перечень можно продолжить, но и без продолжения ясно, что основная тематика русской мысли XIX –XX веков была выпестована общедоступным журналом.
Не будем гадать, читатель порождает публициста или публицист формирует и воспитывает читателя; скорее, между ними существуют встречные порождающие токи. Важно другое – оценивая журнальное русло движения русской мысли, понимать, что ориентация на публику накладывает неизгладимую печать на выступления публициста – и по части содержания и по части формы выразительных средств. Журнал обязан привлекать читателя жгучими, ему интересными проблемами и увлекающей, легко воспринимаемой формой. На страницах журналов возникало и утверждалось определённое, почти философское качество рефлексии о повседневном, освещаемом светом высокого идеала. Русская мысль в её, так сказать, литературном и журнальном варианте, накопила большой экзистенциальный, антропологический, социально-философский и историософский потенциал.
Усиливая значение этого содержания, на первое место в таланте публициста выдвигалось владение формой. О том, почему это происходило, превосходно написал Вл. Н. Ильин: «Стиль – явление настолько важное, что … он неоднократно определял собою так называемое содержание и развитие его ведь стиль – это форма. А форма, как это дознано от Платона до Аристотеля по наше время, есть основное свойство, даже содержание духа. Форма онтологична, и не материя определяет его, но она определяет собой материю, которая без формы – ничто». (6)
Но вот с повеления Александра II (февраль 1860 г.) в университетах восстанавливают преподавание философии. Профессиональная философия снова становится постоянным фактором русского высшего образования, что, в конечном счёте, делало кафедрального-учёного заметным элементом русской культурной жизни.
Возобновление преподавания философии как учебной дисциплины  и развитие исследовательской деятельности не означало её изолирования от проблематики журнальной философии. Обнаруживается более сложный характер взаимных отношений профессионала с кружковым философом, нежели простое сосуществование.
С одной стороны, профессионал, в первую очередь, занят теоретической философией (онтологией, гносеологией и методологией). При этом он стремится быть не только убедительным, но и доказательным. Он опирается на разум, на логическую аргументацию и хочет достигнуть уровня научно-философского знания. И вот мы видим, как в последней трети XIX века в России благоденствуют разные формы позитивизма; приживается научно-критическая философия; даже метафизике в самых разных её вариантах (всеединства и неолейбницианства) присущ самый очевидный рационализм. Всё это серьёзно и основательно. В общественном сознании утверждается мнение о философии как науке. В 1910 году к традициям русского научного философствования подключается активная группа инициаторов и создателей ежедневника «Логос». Профессиональная научная философия значительно раздвинула свои культурные пределы. (7)
Но имеется и другая сторона вопроса. Философы специалисты, число которых стало множиться после университетских реформ 60-х годов (8) жили и работали в очень сложном социокультурном пространстве, где в силу различных обстоятельств мировоззренческие вопросы ставились и решались самым острым, самым максималистским образом. Профессиональная философия в России не была и не могла быть простым продолжением философии «кружковой», но проблемы и вопросы последней были знакомы ей не понаслышке. Так сложилось, что самой жизнью университетская профессура была принуждена к освоению экзистенциального потенциала русской мысли, заключённого, в частности, в журнальной периодике. Русскость («Всякий настоящий русский – философ», – говорил Достоевский) становится источником научного вдохновения для философа-профессионала. Оттого, неудивительно, например, что не только В. С. Соловьев ставит перед философией одну цель – разгадать загадку смысла жизни, но и чуждый метафизике А. И. Введенский предписал своей гносеологии подсобную функцию правильного построения мировоззрения.
Так к началу XX века русской мысли выходит на поиски научно-рационального объяснения единства сущего и должного, истины, добра и красоты. С 1902 года, с появлением сборника «Проблемы идеализма» эти поиски пошли самым ускоренным образом. Теперь главными участниками этого процесса выступают университетские кафедры (преимущественно Московского и Петербургского университетов и обществ при них) и два специальных журнала. Начинается время постклассического развития русской мысли (вместе с европейским философским движением). Границы между нормативами и институциями философской жизни становятся легко пересекаемыми или зыбкими. В «Вопросах философии и психологии» и в другом профессиональном журнале – в «Логосе» строгий гносеолог соседствует с представителем философии жизни или экзистенциалистом.
Общедоступный журнал по-прежнему выполняет роль посредника между философским миром и широкой публикой. Особенно это удавалось таким журналам как «Русская мысль» и «Северные записки».  Но для историка русской мысли более значима их прошлая, но не преходящая заслуга – быть философским наставником русской публики в XIX веке и одним из источников динамичного развития отечественной философии на самом продуктивном отрезке её истории – последней трети XIX – начале XX вв.
Примечания
1. См. Ф. А, Степун. Бывшее и несбывшееся. Изд. Второе I-II. Лондон. 1990. С. 104-105
2. Э. Борецкая. По поводу статьи «Философский кошмар» // Правда. 1904. № 8. С. 171, 173.
3. См. П. И. Новгородцев. Праздник русской философии. Юбилей Л. М. Лопатина. // Русская мысль. 1912. Км. 2. С. 39-41 (2-я паг.).
4. См. «Колокол». № 3163 от 10 декабря 1916 г. С. 2.
5. Белинский В. Г. Полн. Собр. Соч. Т. 11. Письма 1829-1840. М. 1956. С. 566.
6. В. Н. Ильин. Арфа Давида. СПб. 1010. С. 517.
7. См. превосходную статью Б. В. Яковенко «О положении и задачах философии в  России»  в журнале «Северные записки» № 1 за 1915 г. См. также сборник его работ «Мощь философии» СПб. 2000. С. 711-739.
8. Н. Я. Грот в одном из редакционных пояснений читателям его журнала написал: «молодёжь в университетах всё более и более сосредотачивается на специальном изучении философии; и ныне число молодых работников, на поприще философии настолько умножилось, что почти в каждом русском университете имеется по несколько преподавателей этой группы наук» // Вопросы философии и психологии. 1890. Кн. 4. С. 2.

Относится к автору:  Ермичев А.А.

Возврат к списку

 
НАВЕРХ               ©РХГА, 2009-2017